Ефрейтор контрактной службы разведчик-снайпер АЛЕКСЕЙ ПРОКОФЬЕВ погиб 21 февраля 2000 года.
Ефрейтор контрактной службы разведчик-снайпер АЛЕКСЕЙ ПРОКОФЬЕВ погиб 21
февраля 2000 года. В бою за господствующую высоту в районе чеченского
села Харсеной из 35 человек погибли 33. Из них - 25 разведчиков
Псковской бригады спецназа, которые до конца выполнили свой воинский
долг, приняв на себя основной удар боевиков. 24 июня 2000 года Алексей
награждён «Орденом Мужества» посмертно.
21 февраля 2000 года навсегда стал черным днем для армейского спецназа. В этот день в Чечне в районе села Харсеной в одном бою погибли три группы разведчиков армейского спецназа – двадцать пять человек. Гибель разведчиков войсковой части № 64044 (Псковская бригада СН) под Харсеноем не была объявлена обществу, не окружалась ореолом подвига, а дань памяти ограничилась скромным некрологом и вручением посмертных наград близким спустя полгода после гибели спецназовцев.
16 февраля в 4 часа утра разведчики вышли на задание в район урочища Танги-Чу, чтобы на заданной высоте не допустить внезапного нападения противника на маршруте продвижения колонн мотострелковых подразделений.
В 12.44 разведгруппы капитана Александра Калинина, старшего лейтенанта Сергея Самойлова и капитана Михаила Боченкова вступили в бой с группой чеченских боевиков. А.Калинин, продолжая бой, запросил артиллерийский огонь и помощь соседних групп. После удара артиллерии связь с группой прервалась…
21 февраля переговоры по рации слышали бойцы питерского спецназа "Тайфун", закрепившиеся на соседней высоте. В целом же в окрестностях на десяти высотах кроме ГРУ и "Тайфуна" закрепилась еще и десантура. Друг друга можно было увидеть. По прямой расстояние казалось незначительным, однако извилистый горный серпантин увеличивал его на десятки километров.
Всего погибло 33 чел. — 8 чел. из них мотострелки, артиллеристы-корректировщики и авианаводчики, которые находились в составе трёх групп. В живых остались двое. Одному радисту – старшему сержанту Антону Филиппову – осколком гранатомета срезало нос, на месте лица просто кровавое пятно было. Его и не стали добивать, думали, он уже умер. Он так в сознании всё это время и пролежал. А второй получил контузию и три пулевых ранения, потерял сознание и скатился вниз под гору. И вот что страшно: раненых вместе с боевиками дети из ближайшего села добивали. Взрослые в основном ходили и собирали оружие , боеприпасы, а дети от девяти до четырнадцати лет добивали в голову, если кто шевелился. Еще гранаты под голову подкладывали, чтобы взорвалось потом…
Рассказывает старший сержант Антон Филиппов:
– "В Чечне я с 17 января 2000 г. Хотя это была моя первая командировка, но я уже участвовал в пяти боевых выходах. Срочную службу служил на Севере, в морской пехоте, Так что боевая подготовка у меня была более или менее приличная. Но в том бою ничего практически не пригодилось.
Погода в ночь на 21 февраля была ужасная. Мокрый снег шёл, все замерзли как цуцики. А утром солнышко выглянуло, в феврале солнышко хорошее. Я помню, как от всех пар валил. А потом солнышко исчезло, видимо, ушло за горы.
По нам ударили сначала с двух сторон, а потом окружили полностью. Били из огнемётов и гранатометов. Конечно, мы сами во многом были виноваты, расслабились. Но восемь дней по горам ходили, устали. Просто физически очень трудно было по снегу пробираться так долго, после этого нормально воевать очень тяжело. Спали прямо на земле. На себе всё приходилось нести, боеприпасы в первую очередь. Не каждый хотел нести еще и спальник. У нас в группе было всего два спальника – у меня и ещё у одного бойца. Я нёс рацию, батареи к ней, еще и гранатомет тащил. Были в составе группы прикомандированные – инженеры, авианаводчики, арткорректировщики. С ними был солдат-радист, его гранатомёт нес мой командир, Самойлов (Герой России старший лейтенант), потом мне отдавал, затем мы менялись, и я его ещё кому-то отдавал. Просто тот радист совсем уже устал. Так и помогали, тащили.
На моей рации батареи почти сели. Думаю, где-то до вечера 21 февраля последняя проработала бы ещё. Утром двадцать первого я передал последний штатный доклад Самойлова. Он мне приказал сообщить командованию, что питание у рации на исходе и станцию мы выключаем, чтобы в крайнем случае можно было что-то передать, на один раз бы её хватило. Но когда бой начался, ничего мне передать не удалось.
Моя станция была от меня метрах в десяти, там еще шесть-семь автоматов ёлочкой стояли. Напротив меня сидел командир, а справа Витек (сержант Виктор Чёрненький). В самом начале командир ему сказал, чтобы он меня с рацией охранял, поэтому мы постоянно вместе держались. Когда бой начался, плотность огня была очень большая. Примерно как если роту поставить, и одновременно все начнут стрелять. Все сидели по два-три человека, метрах в двадцати друг от друга. Как только всё началось, мы прыгнули в разные стороны. Самойлов упал под дерево, оно там стояло одно-единственное, и ложбинка там как раз небольшая была. Смотрю я на рацию свою и вижу, что её пули насквозь проходят, прошивают. Так что как она стояла, так и осталась стоять.
У меня лично, кроме гранат, ничего с собой не было, мне ничего больше и не положено. Я их в самом начале бросил туда, откуда по нам стреляли. А автомат вместе с рацией остался. У Самойлова с собой был пистолет Стечкина и, по-моему, автомат. Наши ребята начали отстреливаться из автоматов, пулемёты стреляли – и один, и второй. Потом мне сказали, что кого-то нашли убитым в спальном мешке. Но я не видел, чтобы кто-то спал, не знаю.
Дольше всех стрелял кто-то из наших из пулемета. Так получилось, он возле меня проходил. Чеченцы тогда кричали: «Русский ванька, сдавайся, русский ванька, сдавайся!» А он сам себе под нос бормочет: «Я сейчас вам дам сдавайся, я вам сейчас дам…». Встал в полный рост, на дорогу выскочил и только начал очередь давать, его и убили.
Мне кто-то из командиров – то ли Калинин (командир роты спецназа, Герой России), то ли Боченков (Герой России, капитан) кричал: «Ракету, ракету!..». Я помню, крик был такой дикий. Ракета – это сигнал, что что-то происходит. Но она должна быть красная, а у меня только осветительная была. Я ему в ответ: «Нет красной!» А он не слышит, что я ему кричу, шум, стрельба. Ответа я так от него и не дождался и сам запустил, какая была. И сразу после этого грохнуло что-то, и меня ранило осколком в ногу. Тогда, конечно, я не знал, что осколок, потом мне сказали. Косточку осколок на ступне сломал, так в каблуке и остался.
Я оборачиваюсь и спрашиваю у Витька (у него голова была у моих ног на расстоянии роста примерно): «Живой?». Он отвечает: «Живой, только ранило». «И меня». И так мы переговаривались. Потом опять что-то рвануло под носом. Я Вите: «Живой?» .Голову поворачиваю, а друг лежит, хрипит, ничего уже не ответил мне. Видимо, его в горло ранило.
Меня второй раз ранило. Если бы я потерял сознание, то тоже бы захрипел. Тогда меня бы точно добили. «Духи» начали оружие собирать, «стечкиных» наших особенно (пистолет системы Стечкина). Я слушал, как они кто на русском, кто на ломаном русском, с акцентом, а кто по-чеченски, кричат: «О, я «стечкина» нашел!». Они думали, что я убит, вид у меня, наверное, «товарный» был. Лицо, да и не только – всё кровью было залито.
Сначала «духи» оружие быстренько похватали и унесли куда-то. Недолго отсутствовали, минут двадцать максимум. Потом вернулись и стали добивать уже всех. Видимо, таких много было, как Витек, который возле меня лежал и хрипел. Много ребят, видимо, признаки жизни подавали. Вот они всех и постреляли из наших же «стечкиных». Слышу – хлоп-хлоп-хлоп! А мне вот повезло. Я лежал тихо, чеченец подошел ко мне, с руки часы снял, простые часы были, дешёвые. Потом за ухо голову поднял. Ну, думаю, сейчас ухо будет резать, как бы только выдержать. Так всё болит, а если охнешь – всё, конец. Но он, как мне кажется, с шеи хотел цепочку снять. А я крестик всегда на нитке носил. Если бы была цепочка, и он начал бы её рвать – неизвестно, как бы все повернулось. Это я в госпитале потом вспоминал, прокручивал. Думаю, на то Божья воля была, потому всё так и получилось.
Цепочку он не нашёл, голову мою бросил, и сразу передернулся затвор на «стечкине». Я думаю: всё-всё-всё… И выстрел раздаётся, хлопок. Я аж передернулся весь, не удержаться было уже. Видимо, не заметил он, что я вздрогнул. В Витька, похоже, стрельнул.
Недалеко Самойлов лежал, метрах в пяти. Как его убили, не знаю, но в окопчик, где они втроём лежали, боевики гранату кинули.
Если бы я сознание потерял в первый момент и стонал, то точно бы меня добили. А так вид у меня совсем неживой был. В руку пулевое ранение, остальные осколочные – лицо, шея, нога. Нашли меня, может, часа через четыре, так и лежал в сознании. Видимо, шоковое состояние было, отключился уже перед вертолётом, после пятого промидола (обезболивающий укол. – Ред.). Сначала пришла, кажется, пехота, с которой мы должны были встретиться и которая задержалась. Помню, у меня кто-то всё спрашивал: «Кто у вас радист, кто у вас радист?». Отвечаю: «Я радист». Рассказал им всё, что касалось алгоритма выхода в эфир. Потом меня перебинтовали, ничего после этого уже не видел, только слышал.
А в госпиталь я попал только на следующий день. С двадцать первого на двадцать второе февраля пришлось ночевать в горах, вертолёт ночью не полетел…"
Через несколько часов прибыла смена, подразделение мотострелков, но менять уже было некого…
А весной чистили лес в Шатойском районе и нашли блиндажи-схроны со всякой полезной всячиной. Тогда-то и обратили внимание на большие запасы камуфляжной формы малого размера в них. Как позже установили, в Харсеное был лагерь подготовки детей-боевиков, которые приняли активное участие в уничтожении нашей группы.
Спецназовцы, погибшие 21 февраля 2000 года
Алексей Прокофьев из деревни Платишино был одним из 25-ти разведчиков, погибших 21 февраля. Его подвиг является для меня настоящим проявлением героизма и гражданства. Он был ефрейтором контрактной службы, разведчиком-снайпером во 2-ой бригаде специального назначения. Его отец Юрий Алексеевич был воспитанником нашего интерната, детдомовцем. В интернате учился и брат Алексея – Василий. Наш учитель физкультуры Геннадий Борисович Поздышев когда-то преподавал у Алексея физкультуру и много рассказывал о своём воспитаннике. Ребята из детской организации «Бригантина ездили на его могилу и встречались с родными.
В этом году накануне 15-летия со дня гибели Алексея я
с одноклассницей и учителями был в семье Прокофьевых. Нам хотелось
побольше узнать о жизни своего земляка, чтобы рассказать потом всем
нашим ребятам о том, что героями не рождаются, а становятся.
Нас приветливо встретила Антонина Васильевна Прокофьева, угостила чаем с блинами. Мы узнали, что её сын погиб в Чечне 15 лет назад. Она говорила об этом скупо, ей было очень тяжело. Сквозь слёзы она сказала о том, что с годами боль от утраты сына не стала меньше, всё острее и больнее становятся воспоминания о нём. Мы попросили показать фотографии, письма. Перед нами лежала пачка конвертов, слегка потрёпанных по краям. Видно было, что письма эти – семейная реликвия, что их берегут, читают и перечитывают. Последнее письмо пришло уже после гибели сына. Фотографии нам разрешили переснять с альбома.
Антонина Васильевна согласилась на несколько дней дать нам эти письма. Мы стали читать их, рассматривали расписанные и разрисованные конверты, вглядывались в лица на фотографиях и всё больше узнавали парня, погибшего на войне тогда, когда нас ещё не было на свете или мы были совсем маленькими. Мы погружались в его мир, казалось, что он разговаривает с нами. Думаю, что эти письма могут быть ценными не только для родителей, но и для нас — молодого поколения. В них столько любви к родным, столько заботы о близких людях!
Очень хочется, чтобы и другие люди узнали, каким хорошим и добрым человеком был Алексей Прокофьев, и чтобы больше никогда не привозили в наш посёлок и другие места России цинковые гробы.
В простой и работящей семье Прокофьевых дружно росли два сына: Алёша и Василёк. Были они усладой для родительского сердца. Алёша был на семь лет старше младшего братишки, он был его нянькой. Везде они были вместе, не ссорились. Антонина Васильевна нарадоваться не могла на своих детей. Алёша укачивал братишку, водил на прогулки, читал на ночь сказки. « ...Алёша и по хозяйству поможет, скотину накормит, принесёт воды. … Он всё делал бегом, всё куда-то спешил, торопился. Будто чувствовал, что ему так мало уготовано прожить...», - тихо, сдерживая рыдания, вспоминает Алёшина мама. Рассказали родители и историю о том, что, когда мальчику было 12 лет, он принёс домой гирю весом 24 кг. Они спросили у него, откуда она. Оказалась, что дал её учитель физкультуры, а Алёша нёс её 4 км от школы до дома.
Когда Алексея призвали в армию, мать очень переживала, что он попал служить в спецназ. А сам солдат гордился тем, что служит в этих войсках. «Для него служба была не в тягость, а в радость», - вспоминает Антонина Васильевна. Всегда подтянутый, аккуратный, добросовестный, рядовой Алексей Прокофьев был одним из лучших, подготовленных «срочников». К концу первого года службы ему было присвоено звание «ефрейтор». Мужал и взрослел старший сын просто на глазах. И не забывал, учитывая собственный юношеский опыт, готовить брата к предстоящей службе в армии. Он писал: «Скоро ты пойдёшь в шестой класс. Конечно, в школу не хочется, я знаю, сам был такой. Но ты, брат, постарайся вести себя хорошо. Чтобы за тебя не стыдно было. Учись, старайся, как можешь, это тебе пригодится, помогай родителям...». Именно забота о родителях была для Алёши самой важной обязанностью в жизни. Они работали в колхозе и вели собственное хозяйство. Видел он с детства, как трудится, не покладая рук, мама, какой груз заботы лежит на плечах отца. «Я рад, что в хозяйстве будет конь. … Конечно, я понимаю, что вам сейчас трудно с деньгами. Самое главное, чтоб здоровье было, а остальное само собой будет. Вы, главное, живите и полаживайте между собой», - писал он, переживая за семью. Даже вдали от дома его волновали домашние проблемы: « Как там у вас дела? Чем занимаетесь? Накосили сена, наверное, вы уже много. Как дела на огороде? Какие припасы на зиму заготовили?»
Никогда не забывал Алексей поздравлять родных с днём рождения. Мать и отец частенько перечитывают его письма, обращённые к ним.
Вот трогательные строки, написанные маме:
Много сил отнимало строительство нового дома, нужны были не только рабочие руки, но и деньги на покупку строительных материалов. Алёша частенько утешал родителей, что скоро отслужит, будет работать и поможет родителям деньгами. Но жизнь распорядилась по-иному.
Когда начались боевые действия в Чечне, он написал несколько рапортов с просьбой об отправке в «горячую точку». К этому времени Алексей уже перешёл на контрактную службу и считал себя вполне подготовленным разведчиком-спецназовцем. Кроме того, в Чечне были уже его друзья, и он с завистью читал их письма с рассказами о настоящих боевых буднях.
О планах предстоящей поездки в Чечню Алексей ни с кем из родных не делился. Только спустя некоторое время, когда сына не стало, Антонина Васильевна поняла причину его настойчивого желания повидаться со всеми родственниками в канун Нового года. И когда это всё же удалось сделать, Алёша без конца твердил: «Мамуль, я такой счастливый, что всех повидал...». Он и не подозревал, что встреча эта была последней.
Никого не упрекают Антонина Васильевна и Юрий Алексеевич в гибели своего сына. Проявленную решимость поехать в Чечню они воспринимают с удивительным пониманием. Это было естественное качество сына — никогда не прятаться за чужие спины. Отец учил его с раннего детства быть сильным, выносливым, крепким мужиком. А слово отца было для Алёши равносильно приказу в армии. Принцип «надо — значит, надо» был главенствующим в семье Прокофьевых. Он стал нормой жизни и для Алёши.
Умные и любящие родители, безоблачное детство деревенского паренька и множество друзей, успешная учёба в школе и лицее, отличная служба в армии — всё это должно было стать крепким фундаментом для будущей счастливой жизни Алексея. Но по воле судьбы, на это фундамент встал гранитный памятник ефрейтору контрактной службы разведчику-снайперу Алексею Прокофьеву. Чуть более месяца не дожил он до своего двадцатилетия. 21 февраля 2000 года станет навечно «чёрным» днём в календаре для всех близких этого паренька.
Тяжело переживал потерю младший братишка. На тот момент Васе было 13 лет. Он замкнулся в себе, часто плакал тайком от родителей. Когда домой привезли гроб с телом брата, он убежал в баню и рыдал там навзрыд. Однажды мама в его столе нашла тетрадь — это был дневник, в который он записывал свои мысли о том, что не давало ему жить спокойно. Именно там он пообещал самому себе, что когда подрастёт, то отомстит за брата. Плакала мама, читая эти строки, потом долго разговаривала с сыном, успокаивала его. Сын подрос, окончил школу, получил специальность сварщика. Он не должен был служить в армии, так как его брат погиб при исполнении воинского долго. Тут бы работать и жить спокойно, но нет. Однажды пришёл он домой и сказал: «Мама, папа, я хочу служить, как брат». Сам поехал во Псков, пошёл в военкомат и попросился на контрактную службу. Сейчас он служит по контракту в Черехе, он механик-водитель. Родители приняли его выбор, хотя и с тяжёлым сердцем. Василий женился, у него родился сын. Отец решил назвать его в честь своего брата. Так что сейчас подрастает в семье Прокофьевых ещё один Алёша на радость родителям, бабушке и дедушке.
На могиле Алексея растут и цветут удивительные цветы: нежные, но
выносливые, всех радужных оттенков, каковыми были мечты и планы Алексея.
А он растёт «травинушкой» среди этого великолепия.
Л. М. Самсонова написала стихотворение об этом герое:
В записной книжке командира разведгруппы Александра Калинина после его смерти мать нашла стихи, написанные рукой сына:
21 февраля 2000 года навсегда стал черным днем для армейского спецназа. В этот день в Чечне в районе села Харсеной в одном бою погибли три группы разведчиков армейского спецназа – двадцать пять человек. Гибель разведчиков войсковой части № 64044 (Псковская бригада СН) под Харсеноем не была объявлена обществу, не окружалась ореолом подвига, а дань памяти ограничилась скромным некрологом и вручением посмертных наград близким спустя полгода после гибели спецназовцев.
16 февраля в 4 часа утра разведчики вышли на задание в район урочища Танги-Чу, чтобы на заданной высоте не допустить внезапного нападения противника на маршруте продвижения колонн мотострелковых подразделений.
В 12.44 разведгруппы капитана Александра Калинина, старшего лейтенанта Сергея Самойлова и капитана Михаила Боченкова вступили в бой с группой чеченских боевиков. А.Калинин, продолжая бой, запросил артиллерийский огонь и помощь соседних групп. После удара артиллерии связь с группой прервалась…
21 февраля переговоры по рации слышали бойцы питерского спецназа "Тайфун", закрепившиеся на соседней высоте. В целом же в окрестностях на десяти высотах кроме ГРУ и "Тайфуна" закрепилась еще и десантура. Друг друга можно было увидеть. По прямой расстояние казалось незначительным, однако извилистый горный серпантин увеличивал его на десятки километров.
Всего погибло 33 чел. — 8 чел. из них мотострелки, артиллеристы-корректировщики и авианаводчики, которые находились в составе трёх групп. В живых остались двое. Одному радисту – старшему сержанту Антону Филиппову – осколком гранатомета срезало нос, на месте лица просто кровавое пятно было. Его и не стали добивать, думали, он уже умер. Он так в сознании всё это время и пролежал. А второй получил контузию и три пулевых ранения, потерял сознание и скатился вниз под гору. И вот что страшно: раненых вместе с боевиками дети из ближайшего села добивали. Взрослые в основном ходили и собирали оружие , боеприпасы, а дети от девяти до четырнадцати лет добивали в голову, если кто шевелился. Еще гранаты под голову подкладывали, чтобы взорвалось потом…
Рассказывает старший сержант Антон Филиппов:
– "В Чечне я с 17 января 2000 г. Хотя это была моя первая командировка, но я уже участвовал в пяти боевых выходах. Срочную службу служил на Севере, в морской пехоте, Так что боевая подготовка у меня была более или менее приличная. Но в том бою ничего практически не пригодилось.
Погода в ночь на 21 февраля была ужасная. Мокрый снег шёл, все замерзли как цуцики. А утром солнышко выглянуло, в феврале солнышко хорошее. Я помню, как от всех пар валил. А потом солнышко исчезло, видимо, ушло за горы.
По нам ударили сначала с двух сторон, а потом окружили полностью. Били из огнемётов и гранатометов. Конечно, мы сами во многом были виноваты, расслабились. Но восемь дней по горам ходили, устали. Просто физически очень трудно было по снегу пробираться так долго, после этого нормально воевать очень тяжело. Спали прямо на земле. На себе всё приходилось нести, боеприпасы в первую очередь. Не каждый хотел нести еще и спальник. У нас в группе было всего два спальника – у меня и ещё у одного бойца. Я нёс рацию, батареи к ней, еще и гранатомет тащил. Были в составе группы прикомандированные – инженеры, авианаводчики, арткорректировщики. С ними был солдат-радист, его гранатомёт нес мой командир, Самойлов (Герой России старший лейтенант), потом мне отдавал, затем мы менялись, и я его ещё кому-то отдавал. Просто тот радист совсем уже устал. Так и помогали, тащили.
На моей рации батареи почти сели. Думаю, где-то до вечера 21 февраля последняя проработала бы ещё. Утром двадцать первого я передал последний штатный доклад Самойлова. Он мне приказал сообщить командованию, что питание у рации на исходе и станцию мы выключаем, чтобы в крайнем случае можно было что-то передать, на один раз бы её хватило. Но когда бой начался, ничего мне передать не удалось.
Моя станция была от меня метрах в десяти, там еще шесть-семь автоматов ёлочкой стояли. Напротив меня сидел командир, а справа Витек (сержант Виктор Чёрненький). В самом начале командир ему сказал, чтобы он меня с рацией охранял, поэтому мы постоянно вместе держались. Когда бой начался, плотность огня была очень большая. Примерно как если роту поставить, и одновременно все начнут стрелять. Все сидели по два-три человека, метрах в двадцати друг от друга. Как только всё началось, мы прыгнули в разные стороны. Самойлов упал под дерево, оно там стояло одно-единственное, и ложбинка там как раз небольшая была. Смотрю я на рацию свою и вижу, что её пули насквозь проходят, прошивают. Так что как она стояла, так и осталась стоять.
У меня лично, кроме гранат, ничего с собой не было, мне ничего больше и не положено. Я их в самом начале бросил туда, откуда по нам стреляли. А автомат вместе с рацией остался. У Самойлова с собой был пистолет Стечкина и, по-моему, автомат. Наши ребята начали отстреливаться из автоматов, пулемёты стреляли – и один, и второй. Потом мне сказали, что кого-то нашли убитым в спальном мешке. Но я не видел, чтобы кто-то спал, не знаю.
Дольше всех стрелял кто-то из наших из пулемета. Так получилось, он возле меня проходил. Чеченцы тогда кричали: «Русский ванька, сдавайся, русский ванька, сдавайся!» А он сам себе под нос бормочет: «Я сейчас вам дам сдавайся, я вам сейчас дам…». Встал в полный рост, на дорогу выскочил и только начал очередь давать, его и убили.
Мне кто-то из командиров – то ли Калинин (командир роты спецназа, Герой России), то ли Боченков (Герой России, капитан) кричал: «Ракету, ракету!..». Я помню, крик был такой дикий. Ракета – это сигнал, что что-то происходит. Но она должна быть красная, а у меня только осветительная была. Я ему в ответ: «Нет красной!» А он не слышит, что я ему кричу, шум, стрельба. Ответа я так от него и не дождался и сам запустил, какая была. И сразу после этого грохнуло что-то, и меня ранило осколком в ногу. Тогда, конечно, я не знал, что осколок, потом мне сказали. Косточку осколок на ступне сломал, так в каблуке и остался.
Я оборачиваюсь и спрашиваю у Витька (у него голова была у моих ног на расстоянии роста примерно): «Живой?». Он отвечает: «Живой, только ранило». «И меня». И так мы переговаривались. Потом опять что-то рвануло под носом. Я Вите: «Живой?» .Голову поворачиваю, а друг лежит, хрипит, ничего уже не ответил мне. Видимо, его в горло ранило.
Меня второй раз ранило. Если бы я потерял сознание, то тоже бы захрипел. Тогда меня бы точно добили. «Духи» начали оружие собирать, «стечкиных» наших особенно (пистолет системы Стечкина). Я слушал, как они кто на русском, кто на ломаном русском, с акцентом, а кто по-чеченски, кричат: «О, я «стечкина» нашел!». Они думали, что я убит, вид у меня, наверное, «товарный» был. Лицо, да и не только – всё кровью было залито.
Сначала «духи» оружие быстренько похватали и унесли куда-то. Недолго отсутствовали, минут двадцать максимум. Потом вернулись и стали добивать уже всех. Видимо, таких много было, как Витек, который возле меня лежал и хрипел. Много ребят, видимо, признаки жизни подавали. Вот они всех и постреляли из наших же «стечкиных». Слышу – хлоп-хлоп-хлоп! А мне вот повезло. Я лежал тихо, чеченец подошел ко мне, с руки часы снял, простые часы были, дешёвые. Потом за ухо голову поднял. Ну, думаю, сейчас ухо будет резать, как бы только выдержать. Так всё болит, а если охнешь – всё, конец. Но он, как мне кажется, с шеи хотел цепочку снять. А я крестик всегда на нитке носил. Если бы была цепочка, и он начал бы её рвать – неизвестно, как бы все повернулось. Это я в госпитале потом вспоминал, прокручивал. Думаю, на то Божья воля была, потому всё так и получилось.
Цепочку он не нашёл, голову мою бросил, и сразу передернулся затвор на «стечкине». Я думаю: всё-всё-всё… И выстрел раздаётся, хлопок. Я аж передернулся весь, не удержаться было уже. Видимо, не заметил он, что я вздрогнул. В Витька, похоже, стрельнул.
Недалеко Самойлов лежал, метрах в пяти. Как его убили, не знаю, но в окопчик, где они втроём лежали, боевики гранату кинули.
Если бы я сознание потерял в первый момент и стонал, то точно бы меня добили. А так вид у меня совсем неживой был. В руку пулевое ранение, остальные осколочные – лицо, шея, нога. Нашли меня, может, часа через четыре, так и лежал в сознании. Видимо, шоковое состояние было, отключился уже перед вертолётом, после пятого промидола (обезболивающий укол. – Ред.). Сначала пришла, кажется, пехота, с которой мы должны были встретиться и которая задержалась. Помню, у меня кто-то всё спрашивал: «Кто у вас радист, кто у вас радист?». Отвечаю: «Я радист». Рассказал им всё, что касалось алгоритма выхода в эфир. Потом меня перебинтовали, ничего после этого уже не видел, только слышал.
А в госпиталь я попал только на следующий день. С двадцать первого на двадцать второе февраля пришлось ночевать в горах, вертолёт ночью не полетел…"
Через несколько часов прибыла смена, подразделение мотострелков, но менять уже было некого…
А весной чистили лес в Шатойском районе и нашли блиндажи-схроны со всякой полезной всячиной. Тогда-то и обратили внимание на большие запасы камуфляжной формы малого размера в них. Как позже установили, в Харсеное был лагерь подготовки детей-боевиков, которые приняли активное участие в уничтожении нашей группы.
Спецназовцы, погибшие 21 февраля 2000 года
- Боченков Михаил Владиславович — капитан
- Калинин Александр Анатольевич — капитан
- Самойлов Сергей Вячеславович – старший лейтенант
- Алексеев Геннадий Ильич – сержант контрактной службы
- Андреев Виталий Викторович — сержант контрактной службы
- Брыкалов Петр Александрович – младший сержант контрактной службы
- Горбатов Алексей Владимирович – рядовой контрактной службы
- Готошия Гиви Муртазович — рядовой контрактной службы
- Дудин Евгений Михайлович – старший сержант контрактной службы
- Егоров Владимир Олегович — сержант контрактной службы
- Иванов Юрий Валентинович — сержант контрактной службы
- Козлов Владимир Александрович – старший сержант контрактной службы
- Костюков Алексей Анатольевич — рядовой контрактной службы.
- Ленков Марк Станиславович — сержант контрактной службы
- Наухацкий Александр Александрович – рядовой контрактной службы
- Окунев Дмитрий Васильевич – младший сержант по призыву
- Прокофьев Алексей Юрьевич – ефрейтор контрактной службы
- Рассадин Игорь Владимирович — рядовой контрактной службы
- Романовский Сергей Юрьевич — рядовой контрактной службы
- Семенов Игорь Вячеславович — рядовой контрактной службы
- Соловьев Денис Анатольевич — рядовой контрактной службы
- Тумашев Олег Валерьевич — рядовой контрактной службы
- Хазов Роман Борисович — рядовой контрактной службы
- Черненький Виктор Алексеевич — сержант контрактной службы
- Шалыгин Александр Владимирович — рядовой контрактной службы
Алексей Прокофьев из деревни Платишино был одним из 25-ти разведчиков, погибших 21 февраля. Его подвиг является для меня настоящим проявлением героизма и гражданства. Он был ефрейтором контрактной службы, разведчиком-снайпером во 2-ой бригаде специального назначения. Его отец Юрий Алексеевич был воспитанником нашего интерната, детдомовцем. В интернате учился и брат Алексея – Василий. Наш учитель физкультуры Геннадий Борисович Поздышев когда-то преподавал у Алексея физкультуру и много рассказывал о своём воспитаннике. Ребята из детской организации «Бригантина ездили на его могилу и встречались с родными.

Нас приветливо встретила Антонина Васильевна Прокофьева, угостила чаем с блинами. Мы узнали, что её сын погиб в Чечне 15 лет назад. Она говорила об этом скупо, ей было очень тяжело. Сквозь слёзы она сказала о том, что с годами боль от утраты сына не стала меньше, всё острее и больнее становятся воспоминания о нём. Мы попросили показать фотографии, письма. Перед нами лежала пачка конвертов, слегка потрёпанных по краям. Видно было, что письма эти – семейная реликвия, что их берегут, читают и перечитывают. Последнее письмо пришло уже после гибели сына. Фотографии нам разрешили переснять с альбома.
Антонина Васильевна согласилась на несколько дней дать нам эти письма. Мы стали читать их, рассматривали расписанные и разрисованные конверты, вглядывались в лица на фотографиях и всё больше узнавали парня, погибшего на войне тогда, когда нас ещё не было на свете или мы были совсем маленькими. Мы погружались в его мир, казалось, что он разговаривает с нами. Думаю, что эти письма могут быть ценными не только для родителей, но и для нас — молодого поколения. В них столько любви к родным, столько заботы о близких людях!
Очень хочется, чтобы и другие люди узнали, каким хорошим и добрым человеком был Алексей Прокофьев, и чтобы больше никогда не привозили в наш посёлок и другие места России цинковые гробы.
В простой и работящей семье Прокофьевых дружно росли два сына: Алёша и Василёк. Были они усладой для родительского сердца. Алёша был на семь лет старше младшего братишки, он был его нянькой. Везде они были вместе, не ссорились. Антонина Васильевна нарадоваться не могла на своих детей. Алёша укачивал братишку, водил на прогулки, читал на ночь сказки. « ...Алёша и по хозяйству поможет, скотину накормит, принесёт воды. … Он всё делал бегом, всё куда-то спешил, торопился. Будто чувствовал, что ему так мало уготовано прожить...», - тихо, сдерживая рыдания, вспоминает Алёшина мама. Рассказали родители и историю о том, что, когда мальчику было 12 лет, он принёс домой гирю весом 24 кг. Они спросили у него, откуда она. Оказалась, что дал её учитель физкультуры, а Алёша нёс её 4 км от школы до дома.
Когда Алексея призвали в армию, мать очень переживала, что он попал служить в спецназ. А сам солдат гордился тем, что служит в этих войсках. «Для него служба была не в тягость, а в радость», - вспоминает Антонина Васильевна. Всегда подтянутый, аккуратный, добросовестный, рядовой Алексей Прокофьев был одним из лучших, подготовленных «срочников». К концу первого года службы ему было присвоено звание «ефрейтор». Мужал и взрослел старший сын просто на глазах. И не забывал, учитывая собственный юношеский опыт, готовить брата к предстоящей службе в армии. Он писал: «Скоро ты пойдёшь в шестой класс. Конечно, в школу не хочется, я знаю, сам был такой. Но ты, брат, постарайся вести себя хорошо. Чтобы за тебя не стыдно было. Учись, старайся, как можешь, это тебе пригодится, помогай родителям...». Именно забота о родителях была для Алёши самой важной обязанностью в жизни. Они работали в колхозе и вели собственное хозяйство. Видел он с детства, как трудится, не покладая рук, мама, какой груз заботы лежит на плечах отца. «Я рад, что в хозяйстве будет конь. … Конечно, я понимаю, что вам сейчас трудно с деньгами. Самое главное, чтоб здоровье было, а остальное само собой будет. Вы, главное, живите и полаживайте между собой», - писал он, переживая за семью. Даже вдали от дома его волновали домашние проблемы: « Как там у вас дела? Чем занимаетесь? Накосили сена, наверное, вы уже много. Как дела на огороде? Какие припасы на зиму заготовили?»
Никогда не забывал Алексей поздравлять родных с днём рождения. Мать и отец частенько перечитывают его письма, обращённые к ним.

Разреши, моя милая мама,
С днём рожденья поздравить тебя,
Мы теперь далеко друг от друга,
Ты не скоро увидишь меня.
Будь как прежде красивой и нежной,
Счастливой и доброй будь.
В этот радостный день — день рожденья
Ты о сыне своём не забудь.
И под звон хрустальных бокалов
Подойди тихонько к окну,
И пусть ветер тебя поцелует,
Потому что я не могу...
Отцу часто снится сын, живой и здоровый. Иногда он боится наступающей
ночи, потому что сны-воспоминания о сыне мучительны. Старается не
показывать жене, как ему плохо, но боль от утраты сына его не покидает.
Вот строчки из письма Алексея, обращённые к нему:
С днём рожденья тебя поздравляю,
Мой заботливый добрый отец,
Может, строг когда-то ты был...
Но я был когда-то мальчишкой
И тогда я не мог понять,
Что из маленького человечка
Ты хотел человека поднять.
И сегодня на твой день рожденья
Я заверить хотел бы тебя,
И спасибо сказать тебе, батя,
Человеком ты сделал меня.
Мама вспоминает, что сын никогда не бросал слова на ветер. Пообещал
бросить курить — бросил сразу и навсегда. Во всём он был таким:
дисциплинированным и ответственным.Много сил отнимало строительство нового дома, нужны были не только рабочие руки, но и деньги на покупку строительных материалов. Алёша частенько утешал родителей, что скоро отслужит, будет работать и поможет родителям деньгами. Но жизнь распорядилась по-иному.
Когда начались боевые действия в Чечне, он написал несколько рапортов с просьбой об отправке в «горячую точку». К этому времени Алексей уже перешёл на контрактную службу и считал себя вполне подготовленным разведчиком-спецназовцем. Кроме того, в Чечне были уже его друзья, и он с завистью читал их письма с рассказами о настоящих боевых буднях.
О планах предстоящей поездки в Чечню Алексей ни с кем из родных не делился. Только спустя некоторое время, когда сына не стало, Антонина Васильевна поняла причину его настойчивого желания повидаться со всеми родственниками в канун Нового года. И когда это всё же удалось сделать, Алёша без конца твердил: «Мамуль, я такой счастливый, что всех повидал...». Он и не подозревал, что встреча эта была последней.
Никого не упрекают Антонина Васильевна и Юрий Алексеевич в гибели своего сына. Проявленную решимость поехать в Чечню они воспринимают с удивительным пониманием. Это было естественное качество сына — никогда не прятаться за чужие спины. Отец учил его с раннего детства быть сильным, выносливым, крепким мужиком. А слово отца было для Алёши равносильно приказу в армии. Принцип «надо — значит, надо» был главенствующим в семье Прокофьевых. Он стал нормой жизни и для Алёши.
Умные и любящие родители, безоблачное детство деревенского паренька и множество друзей, успешная учёба в школе и лицее, отличная служба в армии — всё это должно было стать крепким фундаментом для будущей счастливой жизни Алексея. Но по воле судьбы, на это фундамент встал гранитный памятник ефрейтору контрактной службы разведчику-снайперу Алексею Прокофьеву. Чуть более месяца не дожил он до своего двадцатилетия. 21 февраля 2000 года станет навечно «чёрным» днём в календаре для всех близких этого паренька.
Тяжело переживал потерю младший братишка. На тот момент Васе было 13 лет. Он замкнулся в себе, часто плакал тайком от родителей. Когда домой привезли гроб с телом брата, он убежал в баню и рыдал там навзрыд. Однажды мама в его столе нашла тетрадь — это был дневник, в который он записывал свои мысли о том, что не давало ему жить спокойно. Именно там он пообещал самому себе, что когда подрастёт, то отомстит за брата. Плакала мама, читая эти строки, потом долго разговаривала с сыном, успокаивала его. Сын подрос, окончил школу, получил специальность сварщика. Он не должен был служить в армии, так как его брат погиб при исполнении воинского долго. Тут бы работать и жить спокойно, но нет. Однажды пришёл он домой и сказал: «Мама, папа, я хочу служить, как брат». Сам поехал во Псков, пошёл в военкомат и попросился на контрактную службу. Сейчас он служит по контракту в Черехе, он механик-водитель. Родители приняли его выбор, хотя и с тяжёлым сердцем. Василий женился, у него родился сын. Отец решил назвать его в честь своего брата. Так что сейчас подрастает в семье Прокофьевых ещё один Алёша на радость родителям, бабушке и дедушке.

Л. М. Самсонова написала стихотворение об этом герое:
Травинушка моя — слова просты в звучанье.
Но сколько ж боли в них, тоски, отчаянья!
Так к сыну обращаться может только мать,
Которая, похоронив, все продолжает ждать...
Ждать, видя черный траур на его портрете
И мысли тайные держа от всех в секрете:
А вдруг живой, а вдруг похожи просто,
Сомненья мучают: уж что-то мал «он» ростом...
От сердца нет подсказки, оно закаменело,
Со дня того февральского мать будто онемела.
Лишь на могиле сына немного оживает,
Листы воспоминаний не торопясь, листает.
А помнишь ли, Алёшенька, как нянчил ты братишку,
Укачивал в коляске, читал смешные книжки,
И говорил насупясь: «Я не хочу сестрёнку,
Вдвоём мы будем с братиком, не надо нам девчонку!»
Колышутся травинки от ветра дуновенья,
Ответ от сына шепчут — у мамы нет сомненья.
Погладила былинки, как будто шёлк волос,
Солдатский, видно, «ёжик» у Лёшеньки отрос.
Вот так они беседуют, без устали часами.
Не покидай, мать просит, живи, сыночек, с нами...
Но замерли травинки, сынок не отвечает.
Все понимая, горько мать головой качает.
Ну ладно, спи, Алешенька, земля пусть будет пухом.
В ответ — кивок травинок: и ты не падай духом.
Крепись, моя родная, прости меня за муки.
Ты чувствуешь, не ветер, а я целую руки.
О Боже! Справедлив ты и горю знаешь меру...
Не отнимай у матери Любовь, Надежду, Веру.
День памяти о погибших псковских спецназовцах
отмечают ежегодно 21 февраля в Пскове. Все имена погибших разведчиков,
кровью вписанные в историю, высечены на гранитных плитах памятника,
возведённого на территории части. У подножия часто горят поминальные
свечи, всегда лежат живые цветы. Их приносят родственники, возлагают
сослуживцы. Не в величии памятников величие памяти, а в способности
сердца помнить и любить. Помнить тех, кто отдал свою жизнь за то, чтобы
другие смогли жить спокойно.В записной книжке командира разведгруппы Александра Калинина после его смерти мать нашла стихи, написанные рукой сына:
Для чего тебе жизнь даётся?
Чтоб отдать её, когда надо.
Всё равно умирать придётся,
В жизни ведь не одна услада...
Я о чём вам хотел напомнить:
Нужно жить с большой буквы, ребята!
И отдать свою жизнь, если надо,
Не боясь быть забытым когда-то.
В этих строках заключается жизненная позиция не только командира разведгруппы, но и всех тех, кто погиб тогда вместе с ним.
Интересно. Больше таких историй, очерков. Благодарю.
ОтветитьУдалить